Люминий

Забавно, что новых Олди я стал читать сразу после "Техногнозиса". А тут знакомые все лица: и опыты красавца Месмера, и электробиология и гальваномистицизм.

БТ

Наконец начал читать "Бесконечный тупик". Я, наверно, много о нем напишу в ближайшее время. Вот, пока не забыл, для начала.

Странно себя чувствуешь, ведь ты знал, что есть такая книга, и знал что хорошая, пусть и не знал, насколько. Но она столько времени висела в электронных библиотеках, потом лежала в книжных, потом уже купленная валялась на столе. И только сейчас руки дошли. Получается, все это время лишал себя удовольствия. А мог и вообще мимо пройти. Да и сколького лишел, и мимо сколького прошел. И что с этим делать? Вот, кстати, что можно написать у меня на лбу в качестве кредо. Большими буквами: "Совершенно непонятно, что с этим делать".

Овощи

вялые рыхлые грустные овощи
закатимся в угол в стенку упремся
даже от него нам не дождаться помощи
нас не спасут мы не спасемся

"СБПЧ-оркестр" как бы выразили мои впечатления от "Техногнозиса" Дэвиса. Закатимся и упремся. Электрофрики, экстропианцы, жертвы анального зондирования, постгуманисты и кибер-шаманы. Путь есть сеть, но что, если единственная доступная нам сеть - авоська из-под чувашской картошки?

Слава роботам

Блог был на несколько дней умучан роботами гугла, которые приняли мои писульки за спам. Можно было бы смириться с этой окончательной оценкой "творчества" и благополучно его закончить, но хрен вам! Графомания неистребима.
В связи с чем вопрос.

Это вообще кто-нибудь читает? Э? Оставьте комментарий, что ли, если есть такие.

Введенский

Мне жалко что я не зверь,
бегающий по синей дорожке,
говорящий себе поверь,
а другому себе подожди немножко,
мы выйдем с собой погулять в лес
для рассмотрения ничтожных листьев.
Мне жалко что я не звезда,
бегающая по небосводу,
в поисках точного гнезда
она находит себя и пустую земную воду,
никто не слыхал чтобы звезда издавала скрип,
её назначение ободрять собственным молчанием рыб.
Ещё есть у меня претензия,
что я не ковёр, не гортензия.
Мне жалко что я не крыша,
распадающаяся постепенно,
которую дождь размачивает,
у которой смерть не мгновенна.
Мне не нравится что я смертен,
мне жалко что я неточен.
Многим многим лучше, поверьте,
частица дня единица ночи.
Мне жалко что я не орёл,
перелетающий вершины и вершины,
которому на ум взбрёл
человек, наблюдающий аршины.
Мне жалко что я не орёл,
перелетающий длинные вершины,
которому на ум взбрёл
человек, наблюдающий аршины.
Мы сядем с тобою ветер
на этот камушек смерти.
Мне жалко что я не чаша,
мне не нравится что я не жалость.
Мне жалко что я не роща,
которая листьями вооружалась.
Мне трудно что я с минутами,
меня они страшно запутали.
Мне невероятно обидно
что меня по-настоящему видно.
Ещё есть у меня претензия,
что я не ковёр, не гортензия.
Мне страшно что я двигаюсь
не так как жуки жуки,
как бабочки и коляски
и как жуки пауки.
Мне страшно что я двигаюсь
непохоже на червяка,
червяк прорывает в земле норы,
заводя с землёй разговоры.
Земля где твои дела,
говорит ей холодный червяк,
а земля распоряжаясь покойниками,
может быть в ответ молчит,
она знает что всё не так
Мне трудно что я с минутами,
они меня страшно запутали.
Мне страшно что я не трава трава,
мне страшно что я не свеча.
Мне страшно что я не свеча трава,
на это я отвечал,
и мигом качаются дерева.
Мне страшно что я при взгляде
на две одинаковые вещи
не замечаю что они различны,
что каждая живёт однажды.
Мне страшно что я при взгляде
на две одинаковые вещи
не вижу что они усердно
стараются быть похожими.
Я вижу искажённый мир,
я слышу шёпот заглушённых лир,
и тут за кончик буквы взяв,
я поднимаю слово шкаф,
теперь я ставлю шкаф на место,
он вещества крутое тесто
Мне не нравится что я смертен,
мне жалко что я не точен,
многим многим лучше, поверьте,
частица дня единица ночи
Ещё есть у меня претензия,
что я не ковёр, не гортензия.
Мы выйдем с собой погулять в лес
для рассмотрения ничтожных листьев,
мне жалко что на этих листьях
я не увижу незаметных слов,
называющихся случай, называющихся
бессмертие, называющихся вид основ.
Мне жалко что я не орёл,
перелетающий вершины и вершины,
которому на ум взбрёл
человек, наблюдающий аршины.
Мне страшно что всё приходит в ветхость,
и я по сравнению с этим не редкость.
Мы сядем с тобою ветер
на этот камушек смерти.
Кругом как свеча возрастает трава,
и мигом качаются дерева.
Мне жалко что я не семя,
мне страшно что я не тучность.
Червяк ползёт за всеми,
он несёт однозвучность.
Мне страшно что я неизвестность,
мне жалко что я не огонь.

Кенжеев

Передо мною дурно переведенная "Тибетская книга мертвых",
а на улице ранние сумерки. Скоро дождь.
Где отсырели буквы, где выцвели, где и вовсе стерты.
А сохранились – что толку. Смысла в них не найдешь
все равно. Мертвые ведь, как правило, книг не пишут,
не шевелятся, не безумствуют, и не дышат,
только во сне приходят, пытаясь нам втолковать
нечто, известное только им. Не скрипи, кровать,
не слепи мне глаза, Венера, планета гневных,
не шурши, мелкозубая мышка, в ночной норе.
Хорошо монаху в горах подпевает евнух,
хорошо просыпаться от холода на заре.
Как говорил учитель, блажен обреченный голоду,
и не скроется город, воздвигнутый на вершине холма.
Где же моя вода, где мой хлеб, где голубое золото
обморочных, запоздалых снов? Книга моя сама
закрывается. Заблудиться, воскреснуть – долго ли.
Вечерами на горное солнце смотреть легко.
Слышишь, как беспризорный бронзовый колокол
издает единственный крик, разносящийся далеко-далеко?

Умер Константэн Григорьев. В переходе метро. Сердце.
Я видел и слышал его всего один раз, да и то случайно, придя на выступление Быкова. Но был восхищен. Удивительный, яркий, живой. Время от времени я встречал в жж объявления о его выступлениях, все собирался сходить, но каждый раз не складывалось. Теперь и не сложится.
Заканчивайся уже скорей, високосный год.

Нас помнят Фонтанка и сумрак зеленый,
И золото в черном, и Аничков мост,
Где мы совершали свой путь изумленный
От сердца до сердца, от терний до звезд.

Нас помнят, как помнится выстрел из лука,
Нас помнят, как помнится плющ на стене,
Нас помнит Свиданье, нас помнит Разлука,
И кольца причала, и лед по весне.

Нас помнят повсюду, пока не устали,
Торговки, актеры, вихры и венки,
И легкие эльфы, и бабочек стаи,
Алмазы на бархате, розы, клинки.

Нас помнят, и мы забываем, конечно,
Что время затопит сиянье огня,
И я позабуду тебя неизбежно,
И ты, моя прелесть, забудешь меня.

Останутся где-то, как вздох отдаленный,
Окутаны стынущим шорохом звезд,
И лепет Фонтанки, и сумрак зеленый,
И золото в черном, и Аничков мост.

К.Г.

Узнав о смерти С.Кизюкова, стал читать его жж, с самого начала. И не могу теперь остановиться. Прочитал Крылова, Долгинову, на очереди Поликаров и Галковский. Как хорошо.

Где б архив Ольшанского добыть..

Около года назад один священник рассказал, что пресловутое игольное ушко, через которое никак не должна пройти верблюдоподобная душа богача, на самом деле Игольное ушко, действительно существовавшие ворота. То есть может сквозь них верблюд пройти, может, надо только разгрузить его. Ну и естественно, думаешь о последствиях такой переводческой ошибки, отношение к богатству и тэдэ. А может, и хорошо, что оно так? Может, и не надо эту ошибку исправлять? Кто ж поймет.

Как больно жить

В столовой:
- Да нет, больно не когда этот зуб мудрости вырывают, больно потом жить!